?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Первая сессия и первые каникулы - Таня Кобзарева
alius_08
alius_08
Первая сессия и первые каникулы
Продолжение. 

Первая сессия.

          Весь первый семестр Успенский нас запугивал, постоянно говорил об отсеве в первую сессию. Мы знали, что первую математику действительно не всем удается сдать. 

В.А. дал на экзамене по три задачки, первые две были (на мой взгляд) осмысленные, третья же – совершенно механическая, на доказательство тождества двух громоздких логических высказываний. Задачи сдавали по одной по мере их решения. Быстро сдав две первые, в третьей я где-то ошиблась в преобразованиях и, сколько ни переделывала, ошибку найти не могла. Уже  совсем раскиснув и почти плача, ничего не соображая, я решила, что проваливаюсь, представила себе, как меня отчисляют и т.д., и совсем перестала соображать. По аудитории оживленно бегали Успенский и Шиханович. Одновременно подбегая к готовым отвечать, они вдвоем склонялись к отвечающему и начинали наперебой задавать вопросы. Ко мне, уже хорошо сдавшей первые задачи, но больше не поднимавшей руки, Шиханович подбегал уже неоднократно и жизнерадостно спрашивал: «Ну, как, Татьяна Юрьевна[1], готовы?»  В это время Лейла закончила, выскочила в коридор и осталась под дверью меня ждать. Неожиданно к ней высунулся Ю.А. и утешающе сказал: «Ничего, она сейчас вывалится».

Л.Л. Он сказал: «Принимайте вашу подругу, она сейчас вывалится».

И правда, скоро я «вывалилась». Остальные экзамены проскочили незаметно. Кажется, у англичан было иначе. Ахманова вводила драконовы порядки, и экзамен по английскому у них был нервотрепистый наравне с математикой.

По истории КПСС был зачет. Сходив по разу на лекции и на семинар, я обнаружила, что там скучно и ходить туда не стала.

 

Предыстория неприятностей.

Школе, которую я кончала, в некоторых отношениях повезло. Литературу в старших классах преподавал у нас Давид Яковлевич Райхин, в то время известный в Москве примерно так, как сейчас известны Соболев или Безносов.

Школа помещалась в старинном особняке на Софийской набережной, где в прежние времена, как нам говорили, был институт благородных девиц[2]. Здание было достроено, но центральная его часть на втором этаже, где была учительская и старшие классы занимались литературой, сохранилась в первоначальном виде – высокие потолки с лепниной, в центре между классами зал с колоннами, предназначенный для торжественных собраний и прогулок на переменах, устланный коврами, в  классах – огромные окна с подоконниками в  метр шириной. Неправдоподобно, но старшеклассники и учителя на переменках и в самом деле чинно ходили по этому залу по кругу.

Давид Яковлевич пришел в 19-ую школу где-то в 31 или 32 году, скорее все-таки в 31. В тот момент шла какая-то очередная советская перестройка образования, и в Москве практически не было школ со старшими классами: обязательным было 7-классное образование. 19-ая же школа была десятилеткой и весьма специфической: в ней учились дети из дома, который в моем детстве называли «Дом правительства», а после романа Трифонова стали именовать «Дом на набережной».  С Д.Я после окончания школы я пересекалась не часто, но всю жизнь, до самой его смерти в 1998 году.

По окончании ОСИПЛа я не могла остаться в университете ни в каком качестве, и меня никуда не брали на работу. Об этом позже. В результате я попала в «Информэлектро» – институт информации министерства Электропромышленности, директором которого был некий Малинин – большой либерал и, как тихонько поговаривали сотрудники, – наполовину еврей (что и было, по мнению поговаривавших, причиной его либерализма). В Информэлектро принимали на работу личностей с подмоченной репутацией. В отделе, куда меня взяли, был просто цветник: завотделом был Владимир Соломонович Чернявский – математик-логик, отказник, пытавшийся уехать в Израиль (в то время за это еще можно было попасть и в лагерь), там же работал искусствовед по образованию Женя (Евгений Борисович) Федоров[3], арестованный студентом первого курса в 49-ом году как член  антисоветской студенческой группы – несколько студентов увлекались философией – и сидевший в лагере до смерти Сталина. К нам же в отдел, уже при мне, взяли замечательного морфолога Наталью Александровну Еськову, изгнанную из института Русского языка за то, что она дала за какую-то политическую подлость пощечину замдиректора.

В этом же отделе работал Георгий Александрович Лесскис[4], в лингвистическую группу к которому я попала и который, как выяснилось, тоже учился в 19-ой школе, в самом первом наборе у Давида Яковлевича, т. е. за 30 лет до меня. С ним-то мы и ходили потом к Д.Я.[5]

К моменту поступления в 19-ую школу Лесскис, по его собственным рассказам, был увлечен отнюдь не школьными занятиями (http://galesskis.info/opus/opus_main.html). А идея продолжить образование была связана с его страстным увлечением единственным предметом – литературой. В 19 школе он сначала толком не занимался. К счастью как-то, уже в конце семестра (у них были не четверти, а как в институте – семестры), в том самом «прогулочном» зале с коврами Давид, прохаживаясь на перемене и обгоняя Лесскиса, услышал странное бормотание. Он пристроился за этим странным мальчиком. За 15-20 минут перемены мальчик пробормотал огромный кусок какой-то пьесы, кажется, Шиллера[6].  И когда на педагогическом совете обсуждали его отставание, Давид поручился, что к концу года он нагонит класс. Давид  просил  Г.А. его не подвести, и в результате Лесскис стал фантастически интенсивно заниматься. Выручила его феноменальная память, позволившая ему за несколько месяцев освоить материал всех предметов за 7 лет обучения.Надо сказать. что он даже спустя 30 лет знал  весьма основательно даже совсем далекую от сферы его интересов школьную химию[7].

Окончив 19-ую школу, Лесскис поступил на филологический факультет МГУ, и со второго курса его взяли «за анекдоты». Для нынешних детей – наших детей – это само по себе звучит как анекдот. Лесскиса посадили по доносу однокурсника за рассказанные им на дне рождения приятельницы анекдоты. Он просидел год на Лубянке и, как он сам констатировал, ему необыкновенно повезло. Он попал в пересменок власти, и его дело велось вполне либерально. Ему вменялся в вину план подкопа под Кремль – план прорыть туннель из 2-ого Зачатьевского переулка, где он тогда жил в подвале старого дома, по весне затопляемого Москва-рекой, вдвоем с матерью, в Кремль. По этому обвинению он получил свой срок – без побоев и физических мучений, но из-за смены власти застрял на полгода в тюрьме. В тюрьме после приговора он был почти счастлив: там была прекрасная библиотека без ограничений на авторов и тематику. Видимо, считалось, что политическим уже ничто повредить не может. Именно там прочитал Лесскис, например, запрещенную и потому не доступную тогда книжку Герцена «Von andern Ufer», по сути – первую антиутопию, написанную Герценом еще в 19 веке, где ясно были вычислены все впоследствии пережитые Россией советские катаклизмы.

У Лесскиса был любимый с первого класса школьный друг, которого он взял с собой в 19-ую школу: записал его в 8 класс, даже не спросив его согласия – Юра (Георгий Игнатьевич) Колосов.  И верный и бесстрашный Юра Колосов выступал на суде свидетелем защиты. Вторым свидетелем защиты был наш Давид Яковлевич. После прихода к власти Берии началась – очень, впрочем, короткая – полоса возможного пересмотра дел. После приговора Георгий Алекандрович долго оставался в тюрьме и, что было совершенным чудом - дело  было пересмотрено, Лесскиса оправдали и выпустили.
Идти жить к матери он боялся, зная, что, если дело будет возобновлено, мать может пострадать. Все знакомые и друзья от него шарахались. И только любивший Лесскиса и всегда без оглядки на обстоятельства поступавший в соответствии со своими убеждениями  Давид, ни секунды не медля, позвал его к себе, и Лесскис целый год после Лубянки жил у него в семье. 

Д.Я. начал вести у нас литературу в 8-ом, когда мне было14 лет. Мы быстро уяснили себе, что «каждый имеет право оставаться дураком» и что нашему учителю нет смысла «метать бисер перед свиньями». В нашем классе было много ребят со стрелки – из семей, обитавших в трущобных домах и бараках, из мазанок на набережной, живших с печкой, носившие воду из колонок с улицы, и среди них – много татар, не знавших по-настоящему русского. Все – хуже ли, лучше ли – у Давида занимались. Давид погружал нас в атмосферу литературной жизни начала века, и рассказчик он был искусный. Начал собираться литературный кружок, просиживали в школе до ночи.

Д.Я. познакомил меня с Сергеем Густавовичем Шпетом, который должен был меня предостеречь от высказывания неподобающих мыслей и которому я обязана за многие недоступные тогда книги и за все его рассказы и наши разговоры, такие в то время для меня важные. Он был младшим (седьмым) сыном Густава Шпета, свидетелем его ареста. Его Шпет взял с собой в ссылку.

Знаю от С.Г., как описывали при обыске библиотеку его отца. Г.Шпет был полиглот, знал в том числе и какие-то восточные языки. Гебешники при обыске искали недозволенную литературу. Стали вызывать переводчиков: с английского, французского, немецкого, итальянского… Затем, открывая книги с неведомыми им письменами, спрашивали у самого Шпета, что за язык. Обыск затягивался. Переводчиков найти не удавалось. И, наконец, отчаявшись в очередной раз найти нужного переводчика, гебешники решились спрашивать у самого владельца библиотеки про содержание книг. Шпет прямодушно им объяснял. Вывезли целый грузовик книжек и старинных рукописей, фигурировавших в процессе как вещественные доказательства.

В своих ссыльных дневниках Шпет часто переходил   явно непроизвольно – с языка на язык. Мне как-то попались чьи-то рассуждения на эту тему, где автор усматривал в этом психические отклонения, вызванные тяжелыми условиями жизни в ссылке. Интересно, что дневники Эйзенштейна тоже пестрят вставками на немецком, французском, в чем его апологеты не усматривают ничего странного.

Историком у нас был Сергей Густавович Богуславский[8], до нас – не школьный учитель, а историк из Ленинграда, занимавшийся сначала, кажется, Тульскими оружейными заводами, изумительный знаток истории Питера и архитектуры.

За вольномыслие его изгнали с работы, и, получив волчий билет в Питере, он эмигрировал в Москву, где по дружбе с нашей директрисой-историком, проигнорировавшей факт его свободомыслия, стал преподавать у нас. Он учил нас заниматься историей. Вываливая на нас груду фактов, он вместе с нами в них разбирался, обсуждения и споры на уроках были бурными и свободными.

Прослушав одну университетскую лекцию по истории, я решила, что я в этом всем, если чего-то и не знаю, разберусь потом сама.

На зачете преподаватель Конькова – она и читала лекции, и вела семинары – изумленно на меня посмотрела: она меня не помнила в лицо. И, заглянув в свои тетради, поставила «незачет» без ответа и велела придти на кафедру пересдавать после каникул. Я ушла в недоумении.

После каникул я стала ходить сдавать этот зачет как на работу. К. мне зачет не ставила. В один прекрасный день я пришла раньше назначенного времени. На кафедре сидел человек в черных очках, а я знала, что там есть слепой преподаватель. Попросилась сдать ему, он быстро принял у меня зачет, и, когда уже расписался в зачетке, вошла К. и рассвирепела: «Вы ей поставили?!». Слепой удивился: «Она все ответила». К. раздраженно: «Но вы же не видели выражения ее лица, когда она отвечает».

В коридоре она догнала меня: «Зачет вы получили. Но, если сложится, неприятности я вам обеспечу». И не обманула.

Л.Л. По семь раз сдавали. Не могли овладеть дискурсом. А помнишь, другая, следующая, прощаясь с нами, сказала материнским тоном: «Ну, девочки, если с вами чего – вопрос об отчислении или там заграницу, я всегда скажу против вас».

Мой отец вспоминал о занятиях в Харьковском ун-те в 1922-23 гг.: «Нас воспитывали в духе диалектического материализма. На экзамене я спорил с экзаменатором, доказывая никчемность примеров Энгельса из области математики и химии по вопросу перехода количества в качество и единства противоположностей. И получил зачет».

 

В пансионате на Клязьме.

Сессия кончилась. Наша сокурсница Вера Титова предложила – почему-то нам с Лейлой (мы никак с ней не дружили) - поехать в пансионат на Клязьме кататься на лыжах: у нее было три путевки. По дороге в метро, где мы ждали Верку с путевками, в совершенно пустом зале станции, у Лейлы украли чемодан. Мы трепались, стоя рядом с вещами, и на вещи внимания не обращали. И кто-то, пробегая мимо, схватил Лешкин чемодан, а мы не смогли догнать. Лешка поехала почти без вещей.

Л.Л. Это так было: вы куда-то отошли, а я осталась с вещами – чемоданы, лыжи, на меня оглядывались проходящие, мне стало неприятно, и я села на пол, опустив голову. Только вы вернулись, подошел какой-то человек, сказал – у вас чемодан украли, бежим догонять. Мы побежали с ним в одну сторону, в другую (хорошо, что он не сказал «давайте кричать караул» J), за это время чемодан надежно унесли. Мне потом в пансионате не верили, что украли чемодан, потому что я не горевала.

Вскоре там же появились и другие наши сокурсники, в частности, Сайтанов и, кажется, его будущая жена – Наташа Ищенко.

До обеда катались на лыжах. Собирались каждый вечер у нас в комнате, пили чай, во что-то играли.

Как-то утром вышли из пансионата большой компанией, но постепенно нас становилось все меньше: у Лейлы лыжи плохо скользили, она вернулась домой, кто-то устал, кто-то поехал на горки, кто-то еще что-то. Бежали по длинной просеке, и в какой-то момент оказалось, что нас остались только двое – я и Рыжий. День был морозный, шли по лыжне быстро, было много маленьких горок с буграми-трамплинчиками. Рыжий споткнулся – кончик лыжи сломался. Лыжа уходила в снег, идти быстро стало невозможно.

Шли и шли куда-то. Сломанная лыжа зарывалась в снег, он на одной ноге скользил, другую переставлял, шел хромая, от хохота ничего вокруг не замечали. И вдруг поняли, что заблудились. Спешить стало некуда. Остановились под елками, жевали зеленые кисточки, тут выяснилось, что мы оба знаем Юру Фрейдина. Кажется, разговор зашел о моей любимой «Лысой певице»[9], и я сказала, что читала в переводе Юры Фрейдина. Рыжий стал расспрашивать, кажется, удивился, услышав, что Юра пишет еще стихи, а я – со своей стороны – удивилась, узнав, что Юра в школе у Рыжего вел литературный кружок[10].          

Шли и шли. Заметили, что по заснеженной дороге не очень далеко от нас едет военный джип, стали махать руками, побежали. Машина ждала. На нас смотрели сурово: мы, к нашему полному недоумению, неведомым образом оказались в секретной зоне, на территории какого-то полигона. Потребовали паспорта, грозили повезти устанавливать наши личности, но потом, рассмотрев румяные от снега детские физиономии, пожалели. Посадили в джип и через минут пятнадцать высадили в чистом поле за пределами полигона. К этому времени стало уже темнеть, снег все шел и шел, лыжни не было, двинулись на огоньки и в полной уже темноте вышли на шоссе. К счастью, там ходил автобус. Проголосовали. Автобус нас подобрал в 15 км от пансионата. Сорока копеек на два билета до пансионата не было, но нас еще раз пожалели и довезли бесплатно.

 

 

 

 

 

 

 

 



[1] Юрий Александрович Шиханович всех студентов называл не только «на Вы», но и по имени отчеству. Это создавало странное трагикомическое ощущение. Особенно в ситуациях, когда что-то не получалось.

Л.Л.. Было одно исключение: у испанки по имени Мария-Роса, только что вышедшей замуж за француза с фамилией Салем, отца звали Педро, Ш. попытался звать ее Мария Петровна, она воспротивилась и соглашалась только на Марию Пе́дровну, а лучше «просто мадам Салем». Тогда это казалось невероятно смешно. В результате она осталось Мария-Роса.

[2] Точнее, Мариинское училище (одно из многих Мариинских – состоящих под покровительством императрицы Марии Феодоровны – женских училищ духовного ведомства), ранее — усадьба Дурасовых. Здесь в 1894—1901 служил штатным преподавателем Сергей Рахманинов. Главное здание — XVIII века. После революции – школа № 19. ­

[3] Е.Б Федоров в то время писал очень интересные воспоминания об этом процессе и о трансформациях религиозно-философских и политических воззрений своих друзей. Позже он – лауреат премии «Андрея Белого».

Жизнь отдела не обходилась без казусов. Как-то на выставку, где демонстрировались наши достижения и дежурил искусствовед Федоров,  пришла юная журналистка, присланная взять интервью у идеологов искусственного интеллекта. Он-то и дал интервью. В результате появилась, не помню, в какой газете, трогательная статья «Искусствовед Федоров учит машину думать», одно название которой стало «мо».в нашем отделе.

[4] Г.А. Лесскис (http://galesskis.info/) изначально – пушкиновед, ученик Б.В.Томашевского, один из основателей музея Пушкина в Хрущевском переулке, позже – участник первых Тартуских летних школ, занимавшийся статистическими методами в литературоведении, издавший уже в конце 20 века несколько книг («Пушкинский путь в русской литературе», о Л.Н.Толстом, комментарии к «Мастеру и Маргарите» и др.)

[5] Как только выяснилось про Давида Яковлевича, Лесскис загорелся сходить к нему вместе в гости. Звонок Давиду укрепил его в этом желании, так как Лесскис узнал, что не только я люблю Д.Я. , но и я у Д.Я.  – в числе нескольких самых любимых учеников. Мы отправились к Д.Я. Усадив нас за стол, он спросил, что будем пить, сухое или коньяк и, услышав дружное «коньяк», с несколько иронической улыбкой выставил непочатую бутылку армянского. Сидели мы не очень долго, сам Д.Я не пил, бутылка же опустела. Давид был изумлен, а Лесскис – в полном восторге и от коньяка, и от того, что мы Давида ошарашили: «Предложил, но не ожидал …».

[6] Эту историю помнила из рассказов Давида, но не знала, о ком она, а услышав от Лесскиса, что Давид его спас от исключения из школы, поняла, что он и был этим школьником.

[7] Знаменательная история случилась с Давидом Яковлевичем уже сравнительно недавно, когда к нему в класс попал младший – третий – сын Лесскиса, тоже Юра. Как-то Давид, зная неинтерес нынешних деток к поэзии, предложил пари на бутылку коньяка, что никто в их классе не сможет прочитать сейчас же три стихотворения Державина. Он на минуточку забыл, что в классе сидит Юра Лесскис, сын Георгия Александровича. А одним из любимых поэтов Г.А. был Державин, и он часто и просто замечательно читал его вслух. Естественно, Юра встал и прочитал. Давид был обескуражен. Прошла неделя, Юрка говорит – нет коньяка, другая – нет коньяка. И, втайне от сына, пришлось Г.А. позвонить любимому учителю, напомнить, что – долг чести, класс ждет.

[8] Родился в 1924 г. В 8 классе был принят по решению ректора в МГУ, закончил ун-т в 17 лет. Автор более 300 научных работ. Создавал Университет Петербурга, сейчас – его ректор, был первым председателем клуба знатоков Ленинграда, почетный член Русского географического общества и т.д. (http://www.wwclub.spb.ru/ru/who-members-boguslavsky.html)

 

 

[9] С моим любимым диалогом Мартинов с рефреном «Может быть, мы ТАМ с вами встречались?» с заключительным: «У дочери Дональда, как и у дочери Элизабет, разные глаза, но у дочери Дональда правый глаз белый, а левый – красный, а у дочери Элизабет, наоборот, левый глаз белый, а правый – красный…»  

Л.Л. И мой любимый! Мне (школьнице, за неимением слушателей) в Голицыно Костя Богатырев читал это в своем переводе. 
[10] В компании одновременно Рыжего и Юры я оказалась всего раз в жизни, после Пушкинского вечера Сайтанова в году, кажется, 86, в музее Глинки. Результаты рыжих исследований были неожиданны и очень интересны, Рыжий блистал. Юра пригласил его в себе, предложив взять с собой, кого он хочет. Рыжий позвал Юрьева и меня. Шли пешком к Хлебному, хвалили доклад. Юра мне: «Удивительно, сколько Рыжий всего заметил. И ведь все это все читали. Правда, после этого хочется все заново читать и перечитывать?», на что его жена Лена Сморгунова иронически что-то вроде: «После доклада хочется еще читать? Да, ты, конечно, недостаточно читаешь…».

Tags: , , , , ,

6 comments or Leave a comment
Comments
doctor_alik From: doctor_alik Date: February 27th, 2008 07:05 pm (UTC) (Link)
в оригинале - один белый, другой - красный : " Donald's daughter has one white eye and one red eye like Elizabeth's daughter. Whereas Donald's child has a white right eye and a red left eye, Elizabeth's child has a red right eye and a white left eye! "
alius_08 From: alius_08 Date: February 27th, 2008 08:46 pm (UTC) (Link)

благодарность главрежу

Алик, милый, спасибо и за этот комментарий, и за редакторскую помощь во всех трех сегодняшних постах! А то я ужасная растепа...
Сегодня взялась выкладывать эти посты. но у меня почему-то не "катилось", а когда, наконец-то, во всех трех получилось, ко мне пришли и я, не успев даже прочитать скопированный старый текст, так и оставила. Но почему-то все равно какие-то куски не получается сделать того же размера шрифта?,,

doctor_alik From: doctor_alik Date: February 28th, 2008 07:06 am (UTC) (Link)

Re: благодарность главрежу

У меня тоже при переносе текста из Word'а шрифты меняются неуправляемо, я уже махнул рукой на это :)
From: vlesski Date: February 21st, 2009 04:10 pm (UTC) (Link)

несколько уточнений

Дорогая Татьяна Юрьевна!
Позволю сделать маленькое уточнение насчест ЕБФ. Интервью Женя давал на выставке в Сокольниках осенью 1966 года, и это объясняет, что никого кроме него не было. Статья называлась "Искуствовед Федоров учит машину думать". Газета - Вечерняя Москва.

Эпизод как ДЯ помог остаться папе в 19 школе выглядит неправдоподобно. Папа попал в школу с опозданием на месяц и, как он сам описывает в воспоминаниях, сразу с остервенением стал учится и нагонять все пропущенное. Я пытаюсь подготовить его воспоминания к печати и могу прислать Вам часть относящуюся к 19 школе, а если Вам будет интересно то и другие части.

Володя Лесскис

Мой email lesskis@netvision.net.il
alius_08 From: alius_08 Date: February 21st, 2009 09:39 pm (UTC) (Link)

Re: несколько уточнений

Здраствуйте, Володя!
Спасибо большое за уточнение первого эпизода (с Женей).
А вот насчет второй истории Вы, я боюсь, не в курсе.
Первый раз про нее рассказывал мне и еще двум моим одноклассникам сам ДЯ, акцентируя. что вот как оно бывает: талантливейший человек, да в силу обстоятельств не занимался. А когда я попала в Информэлектро, мне Ваш папа рассказал, как его ДЯ спас от исключения, поручившись за него. И как он начал бешено заниматься, сначала - чтобы ДЯ не подвести. И тогда и выяснилось, что замечательный ученик ДЯ и Георгий Александрович - одно лицо. И мы не раз потом ходили вместе в гости к ДЯ, и эту историю они вспоминали. А Г.А. мог эти подробности потом опустить как несущественные.
Я ужасно рада, что Вы готовите к публикации воспоминания Г.А., я огорчалась, что они до сих пор не увидели света. Они совершенно замечательные. Он мне давал какие-то куски читать, а что-то читал вслух, когда мы с ним работали у него дома. Буду очень благодарна, если пришлете, и, конечно же, мне они интересны целиком.
Мой адрес: stamstam@mtu-net.ru
(no subject) - pabaryw - Expand
6 comments or Leave a comment