?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Школьная реформа и литературный кружок. - Таня Кобзарева
alius_08
alius_08
Школьная реформа и литературный кружок.

Старшие классы. Школьная реформа и литературный кружок.
О погружении в школьный быт и осознании некоторых, вообще-то почти экзистенциальных, проблем нешкольного бытия.

Выдав нам аттестат об окончании 7-ми классов (соответствующих нынешним восьми), оставшихся учеников трех наших классов перетасовали, и стало два класса – кондитеров и один – наш – радиомонтажников. 

        Литературу в нашем классе стал вести Давид Яковлевич Райхин[1]. Выросши в семье, где все были физики, я, по разным причинам, не мыслила всерьез возможным гуманитарные занятия.

         В старших классах мы все попали в очередную полосу экспериментов со школьным образованием. Этот эксперимент повторял послереволюционные попытки ввести обязательное профессиональное образование, только наш был несколько либеральнее. В первый раз – кажется, в  тридцатые годы – практиковали какой-то психотест для старших классов на профессиональную пригодность, и, соответственно, давались рекомендации, определяющие судьбу. И еще были отменены оценки, и введена система групповых зачетов. Но это продержалось совсем недолго.

          Когда мы учились в 9 классе, неожиданно тоже было введено обязательное двухгодичное профобразование, и мы должны были тратить на него половину времени. А чтобы мы успели пройти все предметы в полном объеме, был добавлен год, т.е. мы учились не 10, а 11 лет. При этом наши 11-ые классы кончали вместе с 10-ыми, которые успели реформу проскочить. Кажется, на нашем двойном выпуске все и кончилось. Профобразование отменили и вернули десятилетку.

          В нашей школе был выбор между кондитерами (с практикой на «Красном октябре») и радиомонтажниками. Я выбрала радиомонтажников, перейти в другую школу мне не представлялось возможным. В 10 классе два раза в неделю мы ходили в срочно выстроенный в переулках Замоскворечья специально для этой цели «Комбинат профобучения», где в пятиэтажном здании учились всем мыслимым специальностям старшие классы всех окрестных школ. Каждая группа имела свою комнату. Справа от нас шли занятия у сантехников с соответствующими учебными пособиями, нас, естественно, чрезвычайно смешивших, слева обучались слепому методу письма на пишмашинках, в том же коридоре занимались теорией и практикой будущие швеи-мотористки, кассиры, каменщики, полотеры, повара и т.д.

          К нашему 11 классу комбинат прогорел, его закрыли. Организовали иначе: все первое полугодие мы только работали, а второе – только учились. Работали во ВНИИЭМ за нашим домом, на стрелке. Там же с нами занимались и теорией. Мы должны были научиться читать и понимать принцип работы радио-схем с разными радиолампами и по этим схемам паять платы, одна из которых оценивалась как практическая часть обучения на экзамене.   

          Нас распределили по лабораториям, меня – в лабораторию  измерительных приборов, где чинили и реставрировали разные амперметры и вольтметры. Ходить надо было к 8.30 каждый день и сидеть половину рабочего дня.

         Тут я впервые увидела, какие бывают НИИ. К полдевятому все 6 человек лаборатории, инженеры, появлялись сонные, многие ехали издалека и позавтракать дома не успевали. Очень милые интеллигентные люди. Ставили чайник, который  затем тщательно прятали, так как он был запрещен правилами пожарной безопасности,  раскладывали бутерброды, и начиналось чаепитие, которое повторялось раза три за полдня. В промежутках между чаем что-то, не торопясь, делали. Меня научили юстировать приборы, я рисовала шкалы нужного вида и размера, фотографировала их, печатала, наклеивала на приборы.

         В нашей комнате была постоянно пополняющаяся и меняющаяся библиотечка, там я впервые прочитала, например, «Жизнь и убеждения Тристрама Шенди» Стерна, очень старое издание, не помню, какого года, дома у нас его не было. Когда я рассказывала об  этой лаборатории дома, родители просто не верили – такого, по их представлениям, не могло быть. Они думали, что я или чего-то не вижу, или что-то неправильно понимаю.

    Параллельно всей это абракадабре Давид Яковлевич предложил нам организовать литературный кружок. Последние годы до нас такого кружка не было. Д.Я., вскоре после появления у нас, как-то предложил на уроке каждому составить список стихов, которые мы могли бы без подготовки, сейчас же, прочитать. У нескольких человек списки были довольно большие, помню, я написала где-то за сотню, в том числе и поэмы. Давид с недоверием предложил нам почитать, оказалось – да, действительно. Вот тут-то он и рассказал, что раньше в школе был замечательный литкружок, даже издавали литературный журнал. А вскоре он принес несколько номеров этого журнала. И кружок ожил. Готовили доклады, читали стихи. Давид помогал найти нужные книги, часто давал свои. И сам вечерами в школе рассказывал о литературной жизни первой половины века, читал стихи. 
                                        

        Шли из школы поздно вечером всегда вместе, это было связано с возникшим противостоянием татар со стрелки и ребят «дома правительства». Все началось с истории, когда один из мальчиков нашего дома влюбился в замечательно живую и красивую татарскую девочку со стрелки – Фаню Мукомолову. Это было еще в 7 классе. Мальчики со стрелки подговорили ее назначить встречу на набережной и избили страшно этого мальчика. Они били его железными трубами – столбами от забора и, наверное, убили бы, если бы другой одноклассник не оказался случайно там и не позвал бы еще двоих. Появилась милиция, мальчишек схватили, был суд.

         А избитый был покалечен безнадежно. У него были выбиты челюсти, сломаны ноги, бедро, ребра, он долго лежал в больнице, выжил, но ходил – я встречала его еще много лет после этого – с трудом.

         С этого времени ребята со стрелки охотились за мальчиками из нашего дома. Они ходили со свинчаткой: кусок свинца на длинной тонкой стальной проволоке. Свинчаткой они стремились попасть по очкам. Однажды разбили – но, слава Б-гу, попали не очень точно – стекло в очках моему однокласснику Сереже Смольскому.    

          Поэтому Давид нас одних возвращаться не пускал: надо было идти по пустынной Софийской набережной, потом – под Большой Каменный мост, дальше – двором или дворами нашего дома. Ходили с ним вместе, по дороге он всегда что-то рассказывал.

          Тогда я начала бродить по букинистическим, ближайший к нам был совсем рядом – на углу Моховой и Воздвиженки, где сейчас спуск в подземный переход.

          С этих времен у меня сохранились мои перепечатки стихов из «Живаго», «Реквием» Ахматовой. Были еще первые, самые ранние стихи Бродского, которые я потом кому-то дала и они исчезли. Я их все и сейчас практически помню, но все равно было очень жалко утерянного  текста, и я безуспешно и безутешно искала их в его сборниках и только недавно нашла вдруг в Интернете. Исчезли перепечатки Олейникова, но теперь это уже не страшно, все это издано.

         Появились перепечатанные на машинке «Воронежские тетради».

         И еще  – с помощью замотанного работой, но в таких ситуациях безотказного папы – я переснимала – тогда это можно было делать только фотоаппаратом –  и печатала Гумилева, замечательную Антологию поэзии начала ХХ века Ершова и многое еще, и до сих пор среди книг мне попадаются отдельные фотографические листочки тех времен со стихами.

          Острый интерес, тогда подстегиваемый, в первую очередь - обаянием самой личности Д.Я,, стал частью нашего бытия. Так. через пару лет, когда стали издавать «Мастера и Маргариту», тут же откуда-то возник какой-то, наверное 4-ый, слепой экземпляр перепечатанных на машинке купюр, для которых, с трудом их разбирая, мы жадно искали их место в тексте романа, обсуждая, «за что…» и «почему…».

           И пока мы читали и Артема Веселого, и «На восходе солнца» Зощенко, и много другого, и узнали от Давида, всю, со всеми подробностями, страшную историю с Ахматовой и Зощенко. За год общения с Давидом мы стали взрослыми. Не то что поумнели, нет, глупыми, мы, по крайней мере я – осталась и до сих пор, но что-то тогда качественно изменилось в восприятии. Мое туманное ощущение пронизывающей наше бытие лжи превратилось в не очень ясное, но все же – понимание противостояния несовместимых миров, соединенных жестоко в жизни.  

          И это было болезненным открытием.

          Болезненность усугубилась, когда Давид познакомил меня с Сергеем Густавовичем Шпетом, сыном Густава Шпета, философа, погибшего в ссылке.

 

                                                Продолжение следует.

 

 



[1] О нем я уже писала, см. фрагмент «Предыстория неприятностей», который был написан для доктора Алика и идет дальше. Два портрета Д.Я. - см. в Галерее "Школа".

 

  

Tags: , , , , ,

2 comments or Leave a comment
Comments
doctor_alik From: doctor_alik Date: February 19th, 2008 02:36 pm (UTC) (Link)
Блеск, Танька ! Как интересно! Как жаль, что мы не организовали сотрудничество раньше, и что мои лицейские главы не шли параллельно твоим нынешним! Но получается, что не сговариваясь, мы все равно выступили с рассказами о том как литература, история и старшие друзья спасали нас от попадания в болото...
From: (Anonymous) Date: February 19th, 2008 02:51 pm (UTC) (Link)
Да, это именно так!
Смешно, но я-то, продолжив, собиралась гланым образом написать об университетских событиях, а потом - затянуло, так как иначе непонятно, что откуда бралось.
2 comments or Leave a comment